Результаты опросов, которые проводил Институт социальной и политической психологии АПН Украины, комментирует его научный сотрудник Павел Фролов.
— Павел Дмитриевич, украинцы десятилетиями жили по принципу «только не было бы войны» -и вот теперь имеем войну. Что с нами произошло?
— Действительно, опросы, которые проводил в разное время наш институт, свидетельствовали: этот принцип был безоговорочный для более чем 90% украинцев, он казался совершенно незыблемым. Но при этом, опрос показывал и другое: постепенно увеличивалось число тех, кто говорил: если и дальше будет так продолжаться, надо браться за топор. К тому же тезис гражданской войны политтехнологи бросили в массовое сознание еще накануне президентских выборов 1994 года. Мол, выберем Кучму — разведем гражданскую войну. Тогда на эту провокацию общество не отреагировало.
Но идея не умерла. Политтехнологи использовали ее уже во время следующей президентской кампании, хотя в несколько модифицированном виде. Ее основной стала так называемая биполярная модель, которая, образно говоря, предусматривает замену политического разнообразия только двумя цветами — черным и белым.
С тех пор биполярность, разделение кандидатов и их сторонников на княжества «света» и «тьмы» стало нашей классической избирательной технологией. В 2004 году она едва не спровоцировала войну. Но тогда была политическая воля к общественному диалогу, войны удалось избежать. Накопленную отрицательную общественную энергетику было канализировано посредством публичных дебатов. Нынешней зимой этого, к сожалению, не произошло. Стремление к диалогу не выявила ни одна из сторон конфликта. В результате имеем то, что имеем.
— Насколько активно украинцы готовы сегодня участвовать в войне и за что они воюют?
— Смысл войны, которая сегодня продолжается на востоке, видится нашим гражданам по-разному. Для одних это война за независимость Украины, ее защиту от агрессии со стороны северного соседа. Для других — война незаконной власти с собственным народом и, соответственно, борьба с киевской хунтой. Кто-то воспринимает эту войну как очередное разделение власти украинскими олигархами руками легковерных граждан, а для кого-то эта война является лишь элементом большой и кровавой геополитической игры.
При всей неполноте данного перечня можно говорить о чрезвычайной многоплановости и многослойности смыслов этого конфликта. Наиболее концентрированным и ярким его личностный смысл оказывается в ответе на вопрос: известно мне, за что, собственно, на этой войне гибнут близкие мне люди? Результаты опросов, проведенных нашим институтом в мае дают основания считать, что почти половина украинских граждан имеют такие мысли. В частности, обновления призыва на срочную службу в Вооруженные Силы Украины так или иначе поддержали 51,1%, не поддержали — 33,5% опрошенных.
Причем среди респондентов, в семьях которых есть мужчины призывного возраста, уровень поддержки такого решения даже выше (54,3%), чем среди тех, в чьих семьях мужчин призывного возраста нет (49,7%). То есть за 23 года независимости, система общественного воспитания сформировала патриотив. Ничего удивительного. Всегда во время войны одна часть граждан демонстрирует готовность к войне, другая — неготовность и нежелание воевать.
Кстати, в 1941 году, как свидетельствуют архивные документы, в СССР тех, кто несмотря ура-патриотическую советскую пропаганду пытался избежать призыва, было немало. Например, по Харьковскому военному округу, по состоянию на 23 октября 1941, прибыло всего 43% от общего количества призванных.
— Но положительное отношение к призыву и готовность стрелять в живого человека — это, согласитесь, разные вещи.
— Результаты нашего опроса зафиксировали большое количество радикально настроенных граждан. О своей личной готовности во время массовых беспорядков применить силу и оружие заявили 29,2% респондентов. Из них однозначно готовы делать это 10,4%. Действительно: считать, что ты готов стрелять, и выстрелить, убить — не одно и тоже. Люди идут на войну из-за патриотических соображений, а защита Родины превращается в кровь, убийства и увечья.
Многие из молодых людей воспринимают войну виртуально, как продолжение компьютерной игры. Облегчают готовность убивать и разнообразные приемы обезличивания противника. К ним относятся, например, использование слов «Колорадо», «ватники» и другие. И мало кто осознает, что враг пришел не подставлять свою голову под твои выстрелы, а убивать тебя.
Конечно, человек на войне просто вынужден преодолеть страх смерти, иначе он не станет воином. Но случается, что человек в этом идет еще дальше — убийство другого человека становится потребностью, таким себе развлечением, появляется спортивный интерес. Получаем бойца, которому безразлично, как и где убивать, его увлекает сам процесс. Участники афганской и чеченских войн могут рассказать. Мы еще столкнемся с проблемой психологической реабилитации участников этой войны, с последствиями посттравматического синдрома. Это очень тяжелая проблема и для общества, и для конкретного лица. Нам надо быть готовыми и к проявлениям так называемого чеченского синдрома с его террористами-смертниками, жаждущих мести. Россияне, кстати, имеют огромный практический опыт работы с ними: умеют не только их обезвредить, но и программировать.
— Мы говорим о таких страшных вещах, а вот посмотрите вокруг: дети играют, пара на соседней скамейке целуется, реклама приглашает на летний отдых, где война?
— Война не просто рядом, она внутри нас. Мы разрываем отношения с родственниками и друзьями, если их взгляд на то, что происходит сейчас в стране, не совпадает с нашим. Война в наших душах много истоптала. Людям начало казаться, что война важнее любви, семьи. Это вечный спор. Этот спор у нас сейчас очень обострился. В психологическом смысле, у нас — гражданская война.
